Спасибо за заказ книги. В ближайшее время с вами свяжется менеджер.

Заказать книгу "Андрей Алексеев. Путь к себе".

Дорогой друг!

Мы с радостью предоставим тебе возможность оценивать материалы, но для начала давай познакомимся! Зарегистрируйся на нашем сайте через свой аккаунт в социальных сетях, и добро пожаловать!

Валера Хипп: «По имени и житие твое…»

Валера Хипп: «По имени и житие твое…»

Вообще-то он Валерий Петрущенко. По паспорту. Хотя вряд ли вы найдете о нем хоть какую-то информацию под этим именем. В определенных музыкальных кругах и в интернете он известен как Валера Хипп — автор и исполнитель удивительной, во многом необычной, не имеющей аналогов музыки.

Вижу, как Валера сейчас поморщился при слове «автор». Но об этом чуть позже… А пока мы просто говорим о жизни. Снежным солнечным утром, сидя напротив друг друга в скромной деревенской избе на окраине небольшого села Замульта. Здесь, на самом краю Уймонской долины, в тихом уединенном месте, Валера живет уже около 30 лет.

— Валера, почему ты выбрал для жизни именно это место?

— А я и не выбирал. Оно меня само позвало… Впервые я приехал сюда в составе экспедиции от Иркутского отдела культуры. Это был 1985 год. Забрался я на горку, глянул на эту деревню — и перестал различать, сон это или явь: так красиво, так благостно все это выглядело. На горе — запах полыньки, чабреца, река внизу журчит, избы раскиданы, где-то банька топится. И над всем этим — гора Филаретка, Гора Беглецов. Благословляющая. Мне показалось, что это место, где живут святые и куда даже подходить нельзя…

Вернулся в Иркутск, но не смог забыть то, с чем соприкоснулся в Замульте. Оно тянуло меня, манило, хотя я чувствовал, что пока не готов здесь жить. Не готов жить в таком красивом месте, окруженный такими людьми. Бородатыми степенными дедами, которых все слушают, старушками, суровыми с виду, но полными тихой глубинной ласки, девчонками и пацанами с открытой душой.

Только через четыре года я переехал сюда. Некоторое время кочевал по Уймонской долине: Чендек, Усть-Кокса, Уймон.

— Тяжело было городскому жителю адаптироваться к местному укладу?

— Тяжело. Не скрою. В Чендеке тогда жила семья Калининых, которая меня приняла. Они держали большое хозяйство и очень много работали. Пришлось и мне вставать в 5 утра, что было для меня смерти подобно, научиться доить корову, косить сено, копать картошку, крыши крыть. Деятельность эта была мне непривычна и тяжела физически. Но молодость и сила взяли свое. Даже соседям потом помогал.

И при этом вынашивал мысль о пчеловодстве. Собственно, еще планируя переезд сюда, я задумывался: чем могу заняться здесь, в сельской местности? Как могу реализовать себя? Ведь социальная жилка есть у каждого человека, и мне тоже хотелось пользу какую-то приносить.

— А почему именно пчелки?

— Я не выношу суетливости. А пчеловодство несовместимо с напряжением, суетой. По пасеке ходишь плавно, без лишних движений. Скакать начнешь — пчелы тебя пожалят…

Зимой почитал книжечки по пчеловодству, журнальчики посмотрел. Подготовился. И в 90-ые присоединился к ребятам, у которых была пасека. Сначала при чужих пчелах состоял, опыта набирался. Теперь у меня своя пасека, свои пчелки. И это не менее важная часть моей жизни, чем музыка.

Валера Хипп: «По имени и житие твое…»

— А когда ты впервые осознал, что тебя тянет к музыке?

— Не сразу. Рос я в офицерской среде. Все мои предки по мужской линии были военными. И меня готовили к тому же. Я хотел быть летчиком. Взрослея, начал понимать, что творческое начало присуще этой профессии лишь во время военных действий. А в мирное время войска бездействуют. А бездействуя, любая система начинает саморазлагаться. В конце 70-х, кочуя с родителями по стране, я наблюдал в среде офицеров это разложение, которое меня отталкивало. Пьянки, бесконечные банкеты, застой, поиски способа убить время…

А во дворе, под гитарку, шла совсем иная жизнь. Вокруг моего старшего друга-художника царила аура сосредоточенности, мира, вдохновения. Дружба с ним стала для меня приобщением к творческой энергии. Как и общение с солдатами — музыкантами, собранными со всей страны. Они при клубе служили, играли на танцах. Там были настоящие инструменты, и, самое главное, репетиции, за которыми мы с пацанами наблюдали. Вот там застоя не чувствовалось, там было развитие, бурлила жизнь!

После школы попробовал в музыкальное училище поступить. Но подготовки нужной у меня не было, поэтому меня не взяли. Устроился я разнорабочим на кондитерскую фабрику, поскольку батя с бездельем моим мириться не собирался. Проболтался там день, груз поразгружал, метлой помахал, конфетами меня тетки покормили. И таким мне долгим и унылым показался этот день!

Иду я домой мимо ресторанчика… дело уже к осени было… а там цыгане стоят возле ресторана, с гитарками. В ресторане проигрыватель с пластинками, а народ весь на улицу высыпал и танцует под цыганские гитары. Остановился. Вижу, что ребята играют не только ради того, чтобы им в шапки накидали, а друг от друга заводятся. Да так зажигательно играют, что народ не выдерживает — в пляс пускается!

Долго я стоял, слушал, впитывал атмосферу жизни, праздника, радости — цыганщина! Она всегда русского человека привлекала. Подошел к ним и говорю: «А давайте вместе играть!» У меня в то время была своя ударная установка, с миру по нитке собранная.

А в ресторане многолюдно в это время года. Как раз золотоискатели с гор спустились, сборщики ягод, живицы, грузин было много на стройках…

….в общем, вольница такая?

— … ну да, вольница. Много денег давали, щедро совали во все карманы.

Домой я пришел поздно, высыпал все деньги в кучу. Родители, когда утром пересчитали, дивились: я за вечер заработал больше, чем они вдвоем за месяц.

Отцу, конечно, не хотелось, чтобы сын офицера кабацким музыкантом был, но что поделать? Он же сам меня деньги добывать отправил.

А на фабрику я больше не пошел. Каждый вечер играл в ресторане с цыганами.

— А что тебе дал этот год с цыганами, помимо заработка?

— Да подружились мы просто. А что друзья дают? Они люди творческие. Играли мы спонтанно, без всякого шаблона. Сегодня — так, завтра по-другому. Импровизировали. Учились на простых эстрадных примерах. Не готовились, но при этом реализовывали себя полностью. И музыканты постоянно менялись, иногда появлялись цыгане из известного московского театра. Были даже беглые из тюрьмы, которые бороды приклеивали, маскировались. Живая такая атмосфера, балаган. Не застой, не пьянка, не рутина, а полная свобода! И при этом не было нарушения личной свободы друг друга. Братство такое. Содружество…

За эту зиму в кабаке, с цыганами, я подготовился в музыкальное училище и на этот раз поступил. Сходил в армию. Потом снова — в училище. Но так и не окончил. Отчислили меня после второго курса за неимением слуха.

— ?????

— Да, официально. Справку могу показать. А если серьезно, не слышу я этой музыки, она для меня закрыта.

— А свою музыку когда ты начал писать?

— Я не пишу музыку. Я просто погружаюсь в процесс. Вхожу в него через настройку инструментов, кручу колки, слушаю, как звук начинается, как он заканчивается… Ведь музыка идет постоянно. Это параллельный мир, который существует всегда. А ты просто входишь в него. Просто создаешь условия для проявления музыки. Но это возможно только в спокойном состоянии. Когда занимаешься музыкой, начинаешь ценить самое главное — промежутки между звуками: как звук начинается, что происходит перед появлением следующего, какое впечатление у тебя остается от первого во время игры со следующим, и как ты заглядываешь к третьему. И вот эти промежутки обязательно заполнены тишиной. А тишина, она разная: тишина высокогорья, тишина кладбища, тишина тюремной камеры, тишина храма, тишина леса. Она дает состояние покоя, мир, умиротворение. Если бы не было тишины, музыка вообще бы не существовала. Это первое условия существования музыки — тишина. Музыка сама приходит. Ты просто создаешь для этого внутренние условия, тишину создаешь…

— То есть, «пишу музыку» к тебе неприменимо?

— Ну, если меня заставить… я ведь получил кое-какое образование, два курса добросовестно отсиживал, знаю, как ноты пишутся. Если поставить задачу и заинтересовать материально, я напишу. Но это для меня — адский труд. Я сумею написать песню в стиле Диско. Но это потребует таких усилий, которые для меня чрезвычайно болезненны. Даже физически могу заболеть от этого. Ко мне это пристанет, и потом придется отмываться… При этом разрушить что-то свое, уйти от него, начать участвовать в той музыке, которая мне чужда.

Валера Хипп: «По имени и житие твое…»— А ты знаешь, как твоя музыка воздействует на людей? Что с человеком происходит, ты знаешь об этом?

— Для меня главное, чтобы человек, слушая мою музыку, испытывал то же, что и я. Это значит, мне удалось поделиться. Значит, отклик адекватный получился. Ведь музыка просто есть. Это просто среда. А я, как проводник, затаскиваю туда человека. И пусть он там, что хочет, делает…

…Валера умолкает, задумавшись. А я вспоминаю первое соприкосновение с его музыкой. Как только она зазвучала, что-то начало происходить в моем сердце. Оно болело, ныло. Оживало? Чистилось? Я слушала. Нежное звучание гуслей. Стрекот цикад. Шум реки. Голоса. Протяжную песню. Ситар. Я чувствовала нежное прикосновение солнца к моей коже. Слышала запахи летнего луга. С каждым звуком покой и умиротворение наполняли меня все больше.

— Я играю, как дышу. Я постоянно в этом. Если не поиграл — болею. Для меня это как пища, как дыхание, как кислород. Я получаю жизненные силы от этого. И этот процесс для меня не прекращается никогда. Сейчас я чувствую те же самые волны, которые ощущаю, когда беру в руки инструмент. Просто тогда они становятся видимыми, слышимыми.

А вдохновляет меня Филаретка, Гора Беглецов. Несколько раз в день выхожу посмотреть на нее. Особенно, когда чувствую, что кончается мой порох. Филарет, который жил когда-то на этой горе, — почитаемый святой. К нему обращаются местные люди, и его помощь чувствуется из того, невидимого, мира. Ведь мертвых на самом деле нет.

Мой диск называется «Гора Беглецов». И других названий не будет. Все, что напишется в будущем, тоже будет носить это имя.

— Необычное название у горы.

— Когда-то на Филаретке были скиты и там жили люди. Этих людей называли беглецами. Ведь уход в скит — это бегство от мира, уход от цивилизации. Место это историческое, освященное присутствием этих людей, пытавшихся бороться с отрицательным эмоциональным влиянием, со страстями. Я ведь тоже беглец. Я тоже один из них. Цивилизация — это ведь не культура, она разрушительно на душу действует, даже губительно. Я здесь, чтобы душу свою сохранить…

… Смотрю на спутанные седеющие локоны дредов, на окладистую длинную бороду, и не могу сдержать любопытства…

— А почему ты Валера Хипп? Из-за прически?

— Да у меня здесь козла так звали. Он вредный такой был, лез в чужие огороды, и тоже с бородой. И еще образ жизни, уход от социума, волосы, музыка…

— Неслучайное, получается, прозвище-то.

— Да, «По имени и житие твое……». Если серьезно, то ребенком в 1968 году, в Германии, мне довелось довольно близко соприкоснуться с культурой хиппи. Я почувствовал это явление как часть природы, несущее свободу, искренность, радость. И сохранил это отношение навсегда, несмотря на некоторые разрушительные нюансы, которые увидел позже.

Однажды в юности, во время наших путешествий с друзьями, в одной из деревень мы попросили у деда, босого, бородатого, при длинных спутанных волосах, воды напиться. А были мы тоже волосатыми, бородатыми, босыми. Увидев нас, дед воскликнул: «О, хиппи во Христе!»

И понял я тогда, что можешь ты быть кем угодно и где угодно. Только будь во Христе. В Боге. В Любви.

Беседовала Ирина ТАРАТОРКИНА